Олег Николаевич сидел парадно одетый у накрытого стола и ждал восьми часов, будто что-то было назначено на это время и кто-то должен был придти. Он ждал чего-то и хотел, чтобы что-то случилось. Но делал это по привычке, потому что все годы, что он командовал в конструкторском бюро, дни его рождения проходили в суматохе и веселье. И загодя собирался он отметить свое пятидесятилетие. Но вот уже третий год, как Наташа оставила его, а Ирина с этим подонком Васькой - в Свердловске. Это он продвинул его тогда, и теперь Васька - заместитель главного на Уралмаше - положение, о котором сам Олег Николаевич и не мечтал. А что у Васьки за душой? Ни хрена. Разве что, партийный билет да нагло-подхалимская морда. И к нему он влез без мыла, а теперь Ирину даже в гости не пускает, и к себе не зовет - боится, гад, карьеру испортить.
До восьми оставалось еще десять минут. Тогда он нальет себе шампанского и выпьет сам. Пусть будет, как всегда.
Заринов откинулся на спинку кресла и подумал, что ничего, в сущности, страшного нет. Он всегда тяготился суетой, да и семейной жизнью, и хотел покоя. Вот и покой. Полный покой. Жаль только, что Петьку от него тоже отучили. Заринов нашарил в кармане пиджака конфеты, которые он по-прежнему носил с собой. Вытащил одну - "Мишка на Севере", любимые Петькины конфеты. Он развернул ее и стал жевать, не чувствуя вкуса и даже не понимая, что делает.
Вот и восемь. На экране телевизора появилась заставка с часами, да и на его швейцарских, привезенных из последней командировки в ФРГ, было ровно. От откупорил бутылку, пробку не придержал, и оттого получился выстрел, и пена окатила брюки. Он чуть улыбнулся пухлыми губами, это было что-то из прошлых веселых торжеств.
"Вот сволочи, не позвонили", - без особой злости сказал он вслух и снял телефон. В трубке долго гудело, пока он листал записную книжку. Взгляд скользил по десяткам имен и ни на ком не задерживался. Удивительное дело, сколько близких, полублизких и просто знакомых крутились возле него, а сейчас это просто строчка. Он взял карандаш и стал аккуратно, фамилия за фамилией, вычеркивать их: начальников и подчиненных, друзей и собутыльников. А телефон все гудел, и он ждал, что сейчас встретит то близкое имя, которое не отзовется горьким чувством, не вызовет обидных и тягостных воспоминаний. Дело шло споро, и наконец он понял, что в книжке остались три имени, три человека, которым он может позвонить: Абрам Слухевич, бывший его заместитель; сосед по этажу Жора Бородавко толстая Фира Израилевич, с которой он переспал один раз по-пьянке в служебном кабинете.
"Как же так? - с удивлением подумал он. - "Ведь эти трое знают все про меня не хуже других и в первую очередь могли отвернуться, и не только потому, что евреи. Ведь их то я и обижал не раз. Слухевич тянул много лет всю работу, а я его шпынял, как мог, и даже издевался при всех. Он и уволился тогда из-за меня. С Жорой вел я себя как последняя скотина. Ведь одно мое слово, и он получил бы место в ОКБ, а я делал вид, что не замечаю его. Даже, сталкиваясь на площадке, иногда не здоровался".
Про рыжую Фиру без иронии и сейчас не вспоминал. А не она ли первая позвонила ему после исключения, не она ли сказала, что верит ему и по-прежнему любит его?
Абрам Слухевич? Вот уж кого он вовсе не понимал. Тот звонил регулярно, поздравлял с праздниками, передавал приветы от жены и дочери, с которыми Олег Николаевич встречался несколько раз на вечерах в ОКБ.
И Заринов положил трубку, так и не набрав ни одного номера. Он опять откинулся в кресле, и вдруг ослепительная, безысходная тоска, даже не тоска, а ясность и определенность оставшегося ему пути - осветила сознание. Вот он дошел до пятидесяти. Семьи нет, и нет надежды на семью. О карьере и говорить нечего - вокруг немая и вежливая отчужденность. Он проработает еще десять лет в опытном цехе и уйдет на пенсию с восемьюдесятью или девяноста рублями.Впрочем, он может высчитать ее совершенно точно.
От этого стало страшно, потому что жизнь окончилась. А жизнь кончается, когда ты узнаешь свои пределы. Мы рождаемся и проходим жизнь бессмертными. Даже за мгновенье до своего конца не верим мы в неизбежность. Назначь каждому человеку точный день и час его смерти, и жизнь на земле остановится, кончится культура, кончится цивилизация. В неопределенности конца, в невозможности его 'предсказания - бесконечность и непрерывность жизни на земле. Но вот ты узнал свой предел, и рука тянется к пистолету, к веревке, к лезвию бритвы.
В четверть девятого позвонила Ирина, поздравила и сказала, что приехать не смогла из-за Петьки. Олег Николаевич отвечал вяло, даже внука не попросил к телефону, впрочем, Ирина все равно сказала, что Петька уже спит. Потом Заринов посидел еще минут десять безо всякого движения и вдруг всколыхнулся. Набрал номер Жоры Бородавко и пригласил его по-соседски на рюмку. Тот живо согласился и сказал, что через пять минут будет, только штаны натянет. Немного волнуясь, набрал телефон Слухевича. Тот поздравил его с юбилеем, справился о здоровье, пожелал чего полагается.
| 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 |
| Home | Login | Об авторе | Стихи | Еще Стихи | Четыре Елены | Триптих | И БУДУ Я УБИТ | Рассказы о животных |
|---|