Не то, чтобы он их полюбил, но старался пособить им, чем мог и когда мог. Впрочем, ненависти какой или там биологического антисемитизма у него и раньше не было. Поверить трудно, но это так. Да и что ему врать самому себе? До семнадцати, до самой войны, и не знал он никаких наций. Были только советские и буржуи.
В тайге народу жидковато, все больше эвенки и якуты. Народ смирный, и жить с ними можно. Потому и жену из местных взял, что спокойной жизни хотел. С пятьдесят шестого года, как приехал сюда на поселение, привелось ему встретить всего двух евреев.
До шестидесятого жил он в поселке. Хромота позволила ему отвертеться от совхоза, а домик и участок он поучил при интернате, где состоял сторожем. Аим - поселок домов в сто двадцать с клубом и почтой, и интернатом, куда свозили детей со всех окрестных стойбищ и селений. При интернате школа-десятилетка, и хоть учителей всегда не хватало, но квартир им не выдавали, и жили те, кто из новеньких - в общежитии, то есть в избе об одну комнату. Избе не крепкой и холодной, хоть и занимала пол-избы огромная русская печь. Виктор заготовлял летом дрова, но топили учительши сами, и проку от их топки было мало. На второй или на третий год прилетела в Аим учительница из Хабаровска с двумя огромными чемоданами и маленькой сумочкой. Виктор вез ее из порта на моторке и думал, что вот встретил он через столько лет еврейку и теперь будет ее опекать и, пока она не сбежит, как сбегали до нее все девчонки, перезимовав, а то и не перезимовав в тайге, постарается облегчить ей, как сможет, жизнь. Девчонка была уродлива, как только могут быть уродливы яркие, несеверные лица на этой блеклой природе, прилипшей к вечной мерзлоте. Хороши черные, мелко вьющиеся волосы и только. Одутловатое, нечистое лицо с заплывшими, близорукими глазами, длинный горбатый нос, свисающий над тонкими бледными губами, морщинистая кожа - такое зрелище представляла собой новая учительша. Виктор дотащил ее чемоданы до избы-общежития, подивив педагогов, так как никогда ничего подобного не делал. Потом сам отвел ее к директору, решив про себя, что она обязательно застенчивая и стеснительная. Но поздоровалась она с директором не робея и улыбнулась открыто и хорошо. Представилась Ревеккой или просто Ривой. Прижилась она в поселке быстро, и уже через неделю на нее перестали показывать пальцами и хихикать. Виктор охотно смирился с тем, что она обходится без него, но все же стал таскать учительшам то лабана, то линька, то кусок сохатины.
Кроме Ривы в избе жили еще три девчонки. Две старых, которые отрабатывали второй год, и еще одна новенькая. Вокруг печки, с трех сторон, лепились деревянные нары, у стен - два стола и шифоньер, возле которого висело овальное зеркало. На окнах- занавеси, на тумбочке у окна - приемник с проигрывателем, на проигрывателе всегда пластинка. До зимы девчонки не скучали и даже, вроде бы, казались довольными. Через день бегали в кино, а по вечерам крутили пластинки и читали допоздна. Зимой все повернулось иначе. Снегу навалило до крыш, и пройти удавалось только к школе да к интернатской столовой. Когда морозы подошли к сорока градусам, изба стала выстывать за полчаса. Ложились спать по отдельности, но к утру сбивались в кучу, тесно прижавшись друг к дружке и накидав на себя все, что было в доме.
В декабре, перед самым Новым годом, одна новенькая сбежала, не взяв ни вещей, ни документов. Познакомилась с вертолетчиком на почте и прямо оттуда - в Николаевск. Рива осталась, но улыбалась меньше и оттого казалась еще страшней. Впрочем, к ней привыкли, как привыкают к любому уродству. Из двух стареньких одна перешла жить в дом к эвенкам, в дом не очень опрятный, но жарко всегда натопленный. Остались в избе вдвоем, и стало им совсем холодно, даже в очередь топить было нельзя - совпадали уроки. Стены покрылись изморозью, приемник разогревался по часу, и музыка слышалась все реже и реже. В январе ударило под шестьдесят - школу закрыли. Виктор после каждого снегопада прокладывал траншею в снегу от избы-общежития к интернату. И печь он начал топить сам, и дежурил ночью у огня, не давая избе выстыть. Год Рива доработала. Виктор воскресным июньским днем перевез ее в порт с обоими ее чемоданами, дождался, пока поднимется АН-2, и с чувством не то облегчения, не то исправно выполненного долга отправился домой - он знал, что она не вернется. Прислали еще двух новеньких, только Виктор не таскал им чемоданы и не топил печь - обе сбежали с вертолетчиками в зимние каникулы и тоже без документов.
Через год зашевелились геологи и геодезисты. Летом стало в поселке неспокойно. То ли искали чего, то ли уже нашли, но Виктору это не подходило, и пошел он монтером на линию. Была в сорока километрах от поселка изба Чалака, где жил линейный монтер с помощником. Называли "изба", но кроме избы был там еще служебный домик, сарай и баня на берегу Чалаки, да еще пара пристроек. Перебрался он туда с женой Фросей и детьми, которых было к тому времени уже трое. Фрося ходила беременной всегда, хоть и сама косила для коровы, и хлеб пекла, и линию от кустарника расчищала. Виктор с женой почти не разговаривал, да и вся жизнь приучила его к молчаливости. Только, чуть что, на ногу свою калеченую показывал. Однако ж в тайге с ружьем хаживал не мало.
Каждое утро в восемь часов проверял он линию: связывался с Аимом, но сам бывал в поселке редко. В конце лета приходили за три тысячи километров, с Лены, баржи с продуктами да с товарами, да со спиртным. Встречал он их загодя. В прошлом году из-за низкой воды баржи застряли у Усть-Юдомы, и все лето в поселке, да и по всей Мае, царил сухой закон. По десять рублей платили летчикам за бутылку красного. Водки же не было и в Николаевске.
| 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 |
| Home | Login | Об авторе | Стихи | Еще Стихи | Четыре Елены | Триптих | И БУДУ Я УБИТ | Рассказы о животных |
|---|